Мы сидим на новенькой деревянной лавочку в неизвестном дворике и пускаем по кругу полуторолитровую пластиковую бутылку с газировкой «Буратино». Кто-то некогда пообещал нам, что, выпив этого зелья, будешь чувствовать себя поленом. Не знаю, кем чувствуют себя мои приятели, я же ощущаю себя щепкой среди неотесанных бревен, поленьев и выкорчеванных пней.

            Зябко. Можно даже сказать, холодно. Пальцы немеют. Задул злобный ветер. Прямо в спину задул.

- Вась, дай кофту. – меланхолично говорю я и протягиваю руку в его сторону.

Вася беспрекословно достает кофту из своего бездонного рюкзака.

            Опять замолчали. С дерева напротив спрыгнула большая белая кошка и побежала по своим делам. Трое ( ! ) собак, никого не стесняясь, пытаются размножаться среди бела дня. Двое из них – кобели, один серый, другой рыжий. Причем серый явно с педерастическими наклонностями пристает к рыжему, не обращая никакого внимания на лежащую в песке сучку.

- Здорово! – прокомментировала Ира. – Прямо здесь, на глазах у честного народа.

            Ноги мерзнут, пальцы деревенеют, в носу будто кошки скребутся. Я отпиваю из бутылки воду, хотя пить совершенно не хочется, так – за компанию.

            Из-за угла, откуда-то со стороны трамвайной остановки вырулила бабуля с коляской советских времен. Она была одета в замызганные тряпки, а на голову повязала засаленный платок. Остановилась у угла, пошевелила что-то в коляске и опять затопала бодрым шагом. По бокам коляски привязаны две собаки: одна маленькая, другая побольше, обе беспородные и грязные. Она опять остановилась (прямо напротив нас), откинула верх у коляски, пошарила там черной загорелой рукой…

            Я закрыла глаза и откинулась на спинку лавочки.

            …У бабки в коляске три детские головы, у них широко открыты глаза, а на лице улыбка, волосы только нарисованы коричневым карандашом на черепушке – совсем как у пупсов. Эти головы мирно покоятся на бело-сером полотенце. Откуда они у нее? Это были ее внуки? Это дети, оставшиеся без родителей? Она их заманила пряником к себе в избушку, а потом четвертовала? Руки, ноги съела, а головы куда везет? Зачем? Один из шести глаз подмигнул мне, за ним еще один и еще один… Рты открылись и говорят что-то. Не слышу.

            Старуха закрыла их лица своей узкой тощей спиной и продолжает везти.

            Я открыла глаза.

            Она уже скрылась за поворотом.

- Ира, Вася, вы видели, только что здесь проковыляла бабка с коляской?

- Да. – ответила Ира.

- А что у нее там было?

- Черт ее знает.

            Я снова откинулась на спинку лавки, но на этот раз глаза не стала закрывать.

            У меня в голове прокрутилась вся эта картина, как кино: кадр за кадром, все двадцать четыре. Остался последний – двадцать пятый. Там, на этом кадре, видно, как головы постепенно деревенеют, покрываясь коркой, будто сморщенная кора у дуба, носы превращаются в веточки, веки тяжелеют и глаза закрываются, улыбка срослась, рта не видно. Теперь это обычные пеньки… А при чем тут головы детей? Знаю. Это похоже на то, как мы сидим сейчас тут три пня и деревенеем от холода и бездвиженья. Так и в буратин превратиться недолго (да, особенно если пить такую дрянь, что у нас в бутылке!). Вот тогда и почувствуешь себя поленом. И сразу в печку – греться.

- И вы ничего не заметили, что у нее в коляске? – не унималась я.

- Ничего. Странная бабка, и всё.

            Но фантазия-то у них должна работать. Интересно, что представили Ира с Васей?